@MSGID: 2:5001/100@fidonet 6aaab835
@CHRS: CP866 2
@TZUTC: 0000
@PID: FidoMail 2f594a4
Hello All!

 "Снимая "Ассу", мы долгое время были в облаке всецело поглощавшей
нас работы. Но несколько раз все же пришлось и почувствовать странные
звонки и сигналы нового времени. Не скажу, чтобы сигналы эти были особенно
радостными, напротив, впечатление оставляли странное и скорее тягостное.

 Нам нужно было снимать в гостинице "Ореанда" - ну, где ж еще мог
остановиться Крымов, приехав зимой в Ялту? Директор этой фешенебельной, только что
перестроенной шведами гостиницы, крепкий гебист из прежних времен, с холодным
отточенным взором, нашему директору в съемках вдруг взял и решительно отказал.
Дело происходило уже после знаменитого кинематографического съезда, у меня
в кармане была красная книжечка секретаря Союза, по тем временам это
была фигура государственная, с этой книжечкой я временами чувствовал себя
чем-то вроде сегодняшнего Говорухина, но никому ничего не говорил.

 - Ладно, - подумал я. - Схожу-ка посмотрю, как действует эта самая
красивая книжица...
 Я позвонил директору, сказал, что хочу повидаться - выражений радости
в ответ не услышал.
- Я ж уже видался с вашим директором. Какой смысл? - вяло спросил он.
 - Я приду - объясню, - нагловато продолжал я, уже сам начав слегка
давить тот самый государственный форс, которому пытался учить Славу.
- Ну, приходите.
 Просидев в предбаннике минут двадцать пять, я наконец попал в
начальственный кабинет. Не отрывая от кресла задницы, он исподлобья посмотрел на
меня - во взгляде чувствовалась стальная андроповская выучка.
 - Здравствуйте, я - секретарь Союза кинематографистов СССР, - начал
я, прикидывая в уме, как бы половчее ввернуть ему эту самую волшебную
книжечку. - Мне хотелось бы...
 - Не важно, что вам хотелось бы. Существует режим города Ялты.
Существует режим этой гостиницы. Я вашему директору сказал ясно: в "Ореанде" вы
снимать не будете. Зачем вы пришли?
 - Нет таких режимов, которые не предусматривают исключений для
случаев, когда это необходимо.
- Есть такие режимы!
- Нет таких режимов!
 - Если вы пришли спорить, то вот вам мое слово: в эту гостиницу
вы войдете через мой труп.
- Если вы настаиваете именно на этом, то будет труп...
- Выйдите вон.

 Кровь хлынула мне в башку. Я вышел вон и прямиком отправился в
почтовое отделение. Показал и там свою секретарскую книжечку, произведшую на
работников связи впечатление, они мне выдали какой-то специальный бланк, на
котором я написал: 

 "Первому секретарю ЦК КПСС Горбачеву Михаилу Сергеевичу" - и далее
со всеми стилистическими ухватками опытного доносчика начертал текст
телеграммы примерно такого рода: "В то время, как мы, не жалея живота, теряя
последние золотые зубы, напряженно боремся за идеалы начатой партией
перестройки, всякая рутинная сволочь, в невиданном количестве окопавшаяся на
местах, всеми силами мешает нам. Мы, кинематографисты, недавно проведшие свой
революционный V съезд, воплощаем его решения в жизнь путем съемок прогрессивных
кинокартин, но все старое, отжившее гнусно пытается сорвать наши патриотические
планы... В связи с чем, как гражданин и обозначенный выше патриот, в
двухдневный срок настоятельно требую публично наказать директора гостиницы
"Ореанда", вплоть до расстрела без суда и следствия у памятника Ленину, на
центральной площади Ялты, у почтамта, откуда, весь в слезах, дорогой Михаил
Сергеевич, мол, я и калякаю сейчас вам эту маляву (раз он сказал "через мой
труп", пусть будет труп), - в противном же случае будет сорван план выхода
к зрителю самой перестроечной картины, которую воображение себе только
может представить. Помоги, милый дедушка! Секретарь Союза кинематографистов
СССР Ванька Жуков".

 Роскошная, помню, сочинилась телеграмма, просто куколка, выдержанная в
наикрутейших канонах классического русского доноса и любой партийной демагогии.

 Разродившись этими двумя выдающимися страницами, я вдруг выяснил, что
денег у меня с собой нет. Телеграфистка, сознавая ответственность врученного
ей писания, почти извиняясь, говорила:

 - Товарищ, без денег мы никак не можем... Я вас понимаю, дело
государственное, да я и сама этого директора знаю - жуткая сволочь, но такой
нерушимый у нас порядок в предприятиях связи.

 Я вызвонил директора картины, он тут же приехал с деньгами. Потом
телеграмму надо было удостоверять всеми возможными документами: еще раз покрутили
в руках и вписали в какой-то тайный список номер моей волшебной
книжки, подпись заверили круглой печатью с гербом СССР, маляву отправили.

 Я понимал, что втягиваюсь в опасную игру. Если, скажем, Горбачев
пошлет меня с моим доносом подальше, то уж лучше после этого вообще
уезжать из Ялты от позора, закрывать картину. Но остановиться я уже не мог,
меня обуял неведомый мне ранее сладкий государственный кураж.

 О телеграмме на всякий случай я никому ничего не сказал. С ужасом
ждал, чем дело кончится.

 Следующий день я провел прескверно. Кажется, что*то снимали, может,
потом выпивали, даже наверное - теперь уже трудно вспомнить. На
послезавтрашнее утро у дверей номера раздался едва слышный шепот и тихий стук,
больше похожий на царапанье. Встаю, в одних трусах открываю дверь, вижу,
какой-то неизвестный мужик мнет в руках шляпу.

- Я директор вашей гостиницы "Украина".
 - Что случилось? - спрашиваю, в ужасе перебирая в уме все известные
мне многочисленные прегрешения против гостиничных правил.
 - Извините, что мы вас беспокоим в такое раннее время. Вы
отдыхаете, я вижу. Но там за углом, - мужик боднул головой за угол темного
гостиничного коридора, - там директор "Ореан-ды" и заведующий "Интуристом" города
Ялты. Они очень просят вас принять их.
 - Как принять? - спросонья ничего не соображал я, пугаясь еще
больше. - Где принять?
- По неотложному делу. Очень просят.
 В номер проникли две жалчайшие человеческие тени - тот, который два
дня назад выставлял меня из своего кабинета, и тот, который был над ним
начальником.
- Ради бога, извините нас, вероятно, вышло ужасное недоразумение...
 Принимал я их, накрывшись одеялом, по-прежнему без штанов, возможности
надеть которые высокие визитеры мне не дали. Еще вчера один из них, я это
знал, ни секунды не задумываясь, с большим удовольствием пристрелил бы меня
где-нибудь на хозяйственном дворе вверенной ему "Ореанды" из своего табельного
ствола и никогда не вспомнил бы про то дерьмо, на которое он вынужден был
спортить казенный патрон.
 - Извините, - почти шепотом начал именно он. - Может быть, я был
неосторожен в выражениях, но я имел в виду не то, что вы подумали. Я имел в
виду, что с нас сейчас тоже строго спрашивают. Разумеется, вы будете
снимать там, где вам нужно. Хотите, мы немедленно переселим вас? У нас в
"Ореанде" значительно комфортабельнее...

 Сердце мое билось часто. С одной стороны, мне открывалось, какой я
теперь великий государственный шишак. Но с другой стороны, сознание этого ни
малейшей радости не приносило - какая же, оказывается, исключительная гадость
вся эта вонючая государственная жизнь! На государственность моей жалкой
фигуры без штанов вполне немедленно можно было найти государственность
другой, моей, скажем, шибко покруче, и в итоге я сейчас должен был бы не
развязно валяться в постели, а, в свою очередь, где-то перед кем-то
извинительно хлюпать носом и мять в руках шляпу, если бы она у меня была. Не
имеющая ни начала ни конца паскудная система фантомно превращающихся друг в
друга бесконечных холуев и хамов.

 Потом мне показали телеграмму "оттуда": "Снять немедленно всех на
хрен. Три дня на смену руководства. Обеспечить прогрессивным
кинематографистам и лично Ивану Жукову, секретарю Союза кинематографистов СССР, режим
наибольшего благоприятствования в их нелегкой культурно-перестроечной работе.
Главный Дедушка".

 - Мы вас очень просим. Мы вас прямо здесь вот будем ждать, -
продолжали хором причитать "интуристовские" ходоки над моей кроватью: здоровые
мордастые дядьки, любой из них соплей мог бы перешибить меня надвое. -
Пожалуйста, оденьтесь. Мы распорядились приготовить вам в "Ореанде" завтрак.
- Да я здесь позавтракаю...
 - Нет-нет, мы распорядились там. Вы именно там у нас вкусно
позавтракаете. А после мы там же все и порешим.
 "Ведь возьмут и отравят, твари..." - беспокойно завертелось в
воспаленном государственном мозгу.
 - Так мы и здесь поговорить обо всем можем. Я вам скажу, что нам
нужно, какой у нас график съемок...
 - Нет-нет. Давайте в "Ореанде". И еще, - тут уже директорский голос
от волнения пустил холуйского петуха, - мы вас очень просим, после того
как вы позавтракаете, позвонить в Москву в Госкомтуризм и лично сообщить
нашему Председателю, что у нас все улажено, конфликт снят - до шестнадцати
часов он должен доложить товарищу Горбачеву, а в противном случае полетит
и он... У них это сейчас, вы сами знаете, быстро...

 Горбачев действительно тогда с легкостью необыкновеннной и безо
всякого сопротивления снимал по нескольку министров в день. Я живо представил
себе заодно и какого доклада от этого самого госкомтуристовского министра
ожидают: он должен не иначе как сообщить о трупах высоких ходоков, со
скольки залпов их, шельм, шлепнули и надежно ли закопали... Ужас!

 Мне было стыдно за них, за себя и за Горбачева. Мне было жалко и
их, и себя, и Главного Дедушку. Я тупо пошел, и сидел с ними, и жрал
их халявный "ореандовский" салат, и позвонил потом оттуда ихнему министру
интуризма, и сказал, что все улажено.
 - Прошу вас, - тоже униженно сказал мне в трубку начальник над
интуристами, - если вы почувствуете хоть малейшую неискренность с их стороны,
увидите, что они не честно хотят исправить ошибку, а извиняются из-под палки,
вот вам мой прямой телефон, вот домашний, звоните немедленно - выгоню
всех на хрен в двадцать четыре часа. Вышибу из Ялты, будут у меня
директорствовать, бляди, в норильском вытрезвителе...

 Так в первый раз я почувствовал во рту отвратительное послевкусие
практического применения власти. В первозданной ясности прочертилась иерархия
холуйства, всеобщего страха, доносительства, самоуправства. И каждый в этой
иерархии мгновенно мог слететь сверху на самый низ, и никто никогда бы уже
не вспомнил, что когда-то этот Акакий Акакиевич собой представлял. Сам я
тоже не мог не понимать, что и моя эфемерная и смешная приобщенность к
этой самой власти столь же фантомна, непрочна, хлипка, иллюзорна...

 Мы вернулись в Москву, все сняв. Картина заканчивалась. И вдруг я
сообразил, что настал час развить и довести до невиданных высот хрупкие
эксперименты, начатые с Таги-Заде. Худосочная лапша в фойе "Художественного" вдруг
сама по себе проросла цветущими летними полями алых пряных маков, издающих
дурманящий аромат, способный опьянить тысячные толпы страждущих.

 Когда-то меня поразили слова Мейерхольда о работе над "Ревизором": "Я
ставлю пьесу Гоголя "Ревизор", но со всей книжной полкой, на которой стоит
его полное собрание сочинений". Мейерхольду вообще было свойственно
облекать мысли в формулировки гениального изящества, краткости и точности: эта
- одна из многих. Так вот, когда дошла очередь до премьеры, идея
"всей книжной полки", на которой изначально стояла "Асса", уже прочно во
мне сидела, я знал, что надо одновременно с премьерой картины устраивать
и премьеру всей культуры, из которой "Асса" произросла. Идея эта была
столь ясна и очевидна, что она тут же захватила многих, готовых ее
осуществлять.
 Таги-Заде к тому времени уже потерял розовое романтическое пылание
щек, оставшееся дотлевать в далеких временах "Чужой белой", и был плотно
поглощен развертыванием торговых точек по продаже гвоздик в метрополитене имени
Ленина (бывш. Кагановича) и созданию монолитной системы всесоюзного
кино-проката перестроечного времени. Мы изничтожали его на заседаниях секретариата,
как злейшего врага, клеймили как поборника монополизма, который, как мы
знали опять же из Ленина, ведет нас лишь к загниванию и застою. Понимаю,
что в устремлениях Таги-Заде той поры было мало романтизма и много
здоровой жуликоватости, да и в прагматизме ему по прошествии времени не
откажешь. Сейчас мы мечемся, пытаясь восстановить это бездарно утраченное нами
рыночное чудо, которое последним пусть и не из бескорыстных соображений,
конечно, но все-таки пытался сохранить он, предприимчивый бывший устроитель
премьеры моей "Чужой белой". О, если бы сейчас этот прокат можно было бы
вернуть заново, я бы каждое утро начинал с целования портрета Таги-Заде!..

 Но поскольку Таги-Заде тогда был занят первоначальным накоплением
капитала, у меня образовалась новая команда, поверившая в эту идею.
Идеологическим центром команды, мозгом всей авантюры были мы с Даней Дондуреем -
он занимался в то время социологией современного искусства, и в
частности - социологией художественных выставок. Еще к нам присоединились Яна
Либерис и Ванда Глазова, талантливые и энергичные тетеньки, очень много
сделавшие для прокатной судьбы "Ассы". Одним из главных организаторов премьеры
стал Саша Блюмин, ныне покойный, а почти сразу после премьеры - успешный
председатель правления одного из крупных банков, а в ту пору мой ассистент.
 Идея была простая: вместе с показами "Ассы" устроить грандиозную
выставку всего живописного советского андеграунда, собрать все, что прежде
выставлялось только подпольно; одновременно каждый вечер проводить концерт одной из
рок-групп: сразу дали согласие выступить Витя Цой, Боря Гребенщиков, Евгений
Хавтан с "Браво" и Агузаровой, свердловская бригада "Наутилус Помпилус",
"Звуки Му" с Петей Мамоновым. Короче, на сцену готово было явиться чумовое
созвездие всех запрещенных молодежных кумиров, причем впервые они выходили из
подполья на всемирный ярчайший свет прожекторов.

 То же относилось и к живописи. Холсты, создававшиеся бог знает в
каких подвалах, на каких чердаках, тайно вывозившиеся за границу,
отрецензированные бульдозерами КГБ, впервые должны были появиться в нормальном
выставочном помещении, при нормальном освещении, с каталогами, с выставочными
ярлыками - автор, название, размер, техника. Не нужно было быть семи пядей
во лбу, чтобы понять степень обреченности на успех этой беспроигрышной
затеи".

С. Соловьев 

See you,
        dp.
--- FidoMail v0.1.4-99-g2f594a4
 * Origin: livin` on the edge (2:5001/100)
SEEN-BY: 50/700 5001/100 5015/46 5020/290 570 715
837 1146 2332 4441 5022/2
SEEN-BY: 5023/24 5030/1081 5034/13 5051/44 5055/73
5075/128 6035/3
@PATH: 5001/100 5020/715