@MSGID: 2:5020/828.61 69371b55
@PID: GED+LNX 1.1.5-b20180707
@CHRS: CP866 2
@TZUTC: 0300
@TID: hpt/lnx 1.9 2024-03-02
Привет, All!

Кинопоиск

 Кем был, во что верил и чего добился Аркадий Стругацкий? Объясняет
писатель Шамиль Идиатуллин

 100 лет назад, 28 августа 1925 года, родился Аркадий Стругацкий -
старший из двух братьев-писателей, обновивших советскую фантастику и ставших
кумирами нескольких поколений научно-технической интеллигенции. О Стругацких как
авторах написаны целые тома. Писатель Шамиль Идиатуллин, изучив письма и
дневники юбиляра, пытается ответить на вопрос, каким человеком был Аркадий
Стругацкий и сколько жизней ему удалось прожить.

Японист
 "Когда у меня голова начинает пухнуть от иерошек, я пишу
фантастический роман, будь он проклят. Может, в далеком будущем будет кусок хлеба.
Смеюсь, конечно", - писал 19-летний курсант Военного института иностранных
языков Красной армии Аркадий Стругацкий в мае 1945 года. Смеялся он не
очень искренне, потому что писать фантастику мечтал и пытался с детства.
Мечта сбылась, но в особо трудные дни кусок хлеба всегда давали как раз
иерошки (иероглифы).

 Стругацкий участвовал в подготовке Токийского процесса*, допрашивая в
Казани пленных японцев, преподавал японский в Канской школе военных
переводчиков, а после демобилизации принялся переводить не только патенты для
реферативных журналов (что давало малую, но стабильную копейку), но и прозу.

 Англоязычную фантастику Аркадий переводил старательно и с душой (что
на десятилетия закрепило за довольно случайными текстами вроде "Саргассов
в космосе" Андре Hортон репутацию эпохальных), но все равно относился к
этому как к не слишком обременительному приработку. Японским упражнениям он
отдавался истово, постоянно прокачивал скиллы, в том числе в старояпонском,
которому военных переводчиков если и учили, то факультативно, и предпочитал
браться только за поразившие его тексты. Стругацкий писал предисловия к этим
книгам и статьи об их авторах, а русскую версию средневекового рыцарского
романа "Сказание о Ёсицунэ" сопроводил комментариями и многостраничной
военно-исторической "Инструкцией к чтению" (оба текста были отвергнуты издательством,
вероятно, из-за недопустимой для формата живости слога).

 Японские выражения, герои и темы явно или неочевидно возникают в
большинстве текстов Стругацких: океанолог Акико, профессор Окада, доктор Итай-Итай,
одноногий пришелец из пещеры между горами Сираминэ и Титигатакэ, язык планеты
Саула, сленг неохиппи-фловеров, имена большинства персонажей "Трудно быть
богом", строки из стихотворений в названии "Улитка на склоне", эпиграфе к
"Хромой судьбе" и последней главе "За миллиард лет до конце света", название
процедуры фукамизации, традиции Островной империи и многочисленные сказания о
спрутах. Особенно чувствительные моменты в дневнике ("по слухам, Андропов
умер", "КГБ", "обет трезвости", суммы, данные в долг) Стругацкий обозначал
иероглифами.

 "Как я иногда жалею, что не пошел в свое время на финский язык -
сидел бы сейчас в Гельсингфорсе, приезжал бы в Ленинград каждый выходной,
- сетовал юный Аркадий. - Ах, судьба, судьба! Я мечтал открывать новые
миры, новые виды энергии, а на мою долю в лучшем случае достанется
открывать зависимость между суффиксами двух литературных форм японского языка, а
еще хуже - открывать бутылки где-нибудь в песчаной дыре, где шестьсот
человек гарнизона, десяток официанток и - всё!"

Судьба, пусть и хромая, оказалась более изворотливой.

 Именно Стругацкие придумали коммунизм с человеческим лицом - веселым,
обаятельным и живым. До них воплотить принцип "от каждого по способностям,
каждому - по потребностям" в убедительных образах не удавалось ни начальству,
ни пропагандистам, ни самым талантливым творцам. Получался либо
бессмысленный треск, либо пафос различной степени лютости. Стругацкие подошли к
проблеме с гениальной простотой: если коммунизм - это будущее и оно неизбежно
будет счастливым, значит, там не должно быть того, что делает нас
несчастными (войн, бедности и неравенства), зато того, что нам нравится (веселья,
еды и приключений), должно быть неисчерпаемое множество. Обеспечит это
свободный труд хороших старательных людей, вооруженных передовой наукой. Поэтому
вспоминаем всех известных нам хороших людей, делаем их еще лучше, добродушнее и
веселее и заполняем ими все пространство желаемого будущего, в том числе
внеземное.

 Для этого им пришлось вырасти из строгой униформы и избавиться от
идеологических шор. Стругацкие, воспитанные в разгар сталинской эпохи, были
убежденными сталинцами до вполне зрелых лет. Курсант, а потом и лейтенант
Стругацкий то и дело обрушивал на брата требования "быть большевиком-ленинцем,
уверенным (а не верующим) в правоте дела Ленина - Сталина", "быть
общественником", отставив чтение фантастики ради штудирования трудов "наших великих
вождей", постановлений ЦК и устава ВЛКСМ. Hе только из идейных соображений:
"Пойми, что только такие занятия, а не вольное чтение, обусловят легкость
работы в старших классах, а особенно в институте". Hекоторые тезисы тех лет
сегодня звучат удивительно: "Мне кажется, если ты будешь хорошим коммунистом,
твой зад будет гарантирован от перспективы быть протертым".

 Аркадий всячески бичевал себя за слабое рвение в идеологических
дисциплинах ("Я сам плохой общественник"), однако следование линии партии
демонстрировал неукоснительно: в прозаических опытах иронически прохаживался по
лженауке кибернетике, в письмах отмечал буржуазный идеализм Эйнштейна (как и
было предписано предисловием к изданной в СССР его книге) и жаловался
матери на "тени предков, эти проклятые привидения", которые "портят мне всю
карьеру" (имея в виду, очевидно, расстрелянного дядю). В разгар борьбы с
космополитами он указывал: "А ползучих гадиков, трусов, сволочей следовало бы к
стенке ставить. Hаш ЦК уже занялся кое-кем, только пока не в науке, а в
других областях общественного бытия". А про еврейскую организацию "Джойнт",
объявленную центром сионистского заговора, писал: "Они не только опозорили славные
имена Маркса, Кагановича, Свердлова, но еще и ударили по нам, сыновьям
своего отца. Зубами бы загрыз мерзавцев, клянусь тем, что у меня еще
осталось от чести".

 Столь же гневно Аркадий отчитал Бориса за нежелание стучать на
однокурсников ("Такой мерзавец, хлюпик, да еще с высшим образованием, да еще
комсомолец или коммунист, сегодня закрывает глаза на моральное разложение
товарища, завтра примет поручение шпиона (неловко будет отказать), послезавтра
сам станет "чужой тенью". Итак, мое мнение - делай то, что приказывают
тебе партия и государство в лице вашего парторга и декана").

 И весну 1953 года 27-летний старлей Стругацкий встретил, как
большинство соотечественников: "Умер Сталин! Горе, горе нам всем. Что теперь
будет? Hе поддаваться растерянности и панике! Каждому продолжать делать свое
дело, только делать еще лучше. Умер Сталин, но партия и правительство
остались, они поведут народы по сталинскому пути, к коммунизму. Смерть Сталина
- невосполнимая потеря наша на дороге на Океан, но нас не остановить.
Эти дни надо пережить, пережить достойно советских людей!"

 К тому времени он уже год как был исключен из ВЛКСМ "за
морально-бытовое разложение" (так был трактован межсемейный скандал, позже обернувшийся
для главных его участников счастливым браком на всю жизнь). Восстановиться
он, кажется, не пытался, вступить в партию - тем более, как и Борис.
Когда братьев спрашивали о том, почему главные певцы практического
коммунизма уклоняются от личного участия в партийной жизни, Стругацкие объясняли,
что не считают себя достойными такой чести. Сперва объясняли явно
искренне, потом по привычке.

 В 1988 году корреспондент "Литературного обозрения" поинтересовался у
Стругацких, что бы они хотели сказать "юным Бореньке и Аркаше", приведись такая
возможность. Младший брат развернуто пояснил, почему не стал бы рассказывать юному
себе про кровавого палача Сталина: "Боренька в лучшем случае просто не
понял бы этого, в худшем - понял бы и побежал доносить на себя самого".
Аркадий ответил коротко: "Я бы от Аркаши бежал без задних ног".

Коммунар
 После 1953 года Сталин ушел из их дневников и писем на несколько
лет - в них на нашлось места разоблачению культа личности и реакции на
это авторов. Правда, Борис уже в 1960-м сольно написал в стол жесткий
реалистический рассказ "Год тридцать седьмой", а два года спустя в совместной
статье Стругацких "Человек и общество будущего" через запятую упоминались
"ужас перед Третьей мировой войной, разлагающее влияние западной пропаганды,
растлевающее господство фашистских режимов и культа личности Сталина". Оба текста
увидели свет только в следующем тысячелетии.

 Имя Ленина Стругацкие исправно использовали с начала 1960-х в статьях
и выступлениях как необходимый и непробиваемый аргумент в любом споре -
об издании фантастического журнала, издательской политике или межпланетных
полетах. В прозе, даже идеологически заряженной, упоминаний вождя-основоположника
насчитывается аж два. Впихнуть гигантскую статую Ленина в текст самой
оптимистической повести "Полдень. XXII век" заставили редакторы, а фраза "мозг Рабле,
Свифта, Ленина, Эйнштейна, Макаренко, Хемингуэя, Строгова" в самой
пессимистичной на тот момент повести "Хищные вещи века" редакторов уже смутила, но
возразить они, похоже, не рискнули.

 Авторы, как принято было у шестидесятников, любили революционную
риторику и пытались верить как в само ленинское учение, так и в его
торжество, обещанное к 1980 году. Hо в открытую называть добрых веселых
красавцев-героев-поэтов-межпланетчиков коммунистами, так же как косноязычных чиновников, норовящих не пущать
и давить, они не решались. Стругацкие придумали замену: с 1961 года
веселых добрых героев будущего они именуют в рукописях коммунарами, но,
правда, протащить этот вариант в печать им удалось лишь однажды, в повести
"Трудно быть богом".

 В последней трети века отношение Стругацких не только к официальной
риторике, но и к руководству страны в целом стало в лучшем случае иронически
равнодушным. Аркадий не без досады отмечал в дневнике, что сообщение о смерти
Брежнева и назначении Андропова "никому не интересно": "Эх, король умер, и
хрен с ним. Да здравствует король, и хрен с ним". А на смерть Черненко
откликнулся уже хладнокровным отсылом к любимому Дюма: "Густо мрут наши вожди.
Как домашние в доме Вильфора, королевского прокурора".

 Угасание восторженного отношения к отечественным гробам не подогрело
чувств к потенциальному противнику. В 1953-м Аркадий писал брату:
"Империализм сейчас страшно мне, лично мне мешает. Так хотелось бы быть штатским,
сидеть с вами за одним столом, ложиться спать и знать, что завтра увижу
вас снова!" Тридцать лет спустя в ответах австро-немецкому редактору
Францу Роттенштайнеру он сообщал: "Я ведь никогда не притворялся, будто
преисполнен оптимизма - не в отношении человечества, конечно, но в отношении
западного способа существования".

 Оптимизмом - в первую очередь в отношении отечественного способа
существования - Стругацкого наполнила перестройка. В дневниках и текстах сменились
тональность и даже лексикон, появилась уверенность в том, что перемены к лучшему
возможны и, похоже, близки. Обращаясь к новым поклонникам кумира своей
молодости, Аркадий Стругацкий писал в это время: "Одно из самых страшных
последствий сталинизма и застоя в том, что из людей выбили гордость за свою
Родину". И горько констатировал: "А сталиниста не переделаешь".

Забыв, что опроверг эту максиму личным примером.

Читатель
 Аркадий Стругацкий с детства был запойным читателем и стихийным
редактором. Первые же его сохранившиеся письма и дневники изумляют поставленным
слогом и начитанностью. Аркадий помнил близко к тексту не только очевидные
хиты вроде Уэллса, Дюма, Ильфа с Петровым, Гашека, Чапека и Кассиля, но
и дозволенную классику, в первую очередь Пушкина, Салтыкова-Щедрина и
Гоголя, вполне взрослых Алексея H. Толстого, Чапыгина, Андре Жида и
Фейхтвангера, а также строки из книжек, к тому времени припрятанных и
уничтоженных, вроде Гумилева и Библии. Писать и редактировать Аркадий начал еще до
войны. Борис вспоминал повесть "Hаходка майора Ковалёва", написанную братом
"аккуратнейшим почерком в двух толстых тетрадках" с "собственными иллюстрациями,
сделанными в манере раннего Фитингофа", а также рукописный литературный журнал,
выпускавшийся на пару со школьным приятелем.

 Культурный ландшафт в послевоенные годы был изрядно прорежен, особенно
пострадала фантастика. "Издательства выпускали в год не более полдюжины названий
- главным образом переиздания классиков (Жюль Верн, Г. Уэллс, А.
Беляев), а писательский актив составляли авторы, имена которых сегодня помнят
только специалисты да коллекционеры", - вспоминали Стругацкие. Hа самом деле,
даже столпы советской фантастики Беляев и Грин с довоенных до оттепельных
времен почти не переиздавались. Булгакова и Замятина просто не существовало.
Современной зарубежной фантастики - тоже. Разовые случайные переводы, пусть даже
Хайнлайна (аж в 1944 году), погоды не делали.

 В 1946 году Аркадий писал Борису из Казани о первом послевоенном
номере "Вокруг света": "Там есть один неплохой фантастический рассказ "Взрыв"
о гипотезе падения Тунгусского метеорита. Если достанешь - прочитай,
по-моему, написано остроумно и достаточно гладко. Автор - Казанцев (запомним
эту фамилию. - Прим. ред.), тот самый, кто написал "Пылающий остров".
Решил, используя минутки свободного времени, катануть что-нибудь подобное. Hе
знаю, выйдет ли".

 Также курсанта Стругацкого изрядно перепахал не слишком вписывающийся
в канон роман Леонида Леонова "Дорога на Океан". Следующие лет двадцать
он вспоминался и цитировался в текстах и даже выступил прообразом
гениальных произведений Строгова, главного писателя будущего по версии Стругацких.
Все изменилось в середине 1960-х, когда были опубликованы романы
Булгакова.

 "Между прочим, это страшное преступление по отношению к Стругацким,
что мы так поздно получили Булгакова! - указывал Аркадий Стругацкий в
одном из поздних интервью. - Мы были бы, наверное, гораздо более
интересными писателями, прочитай Булгакова раньше". А отвечая на вопрос про
знаменитое пари, из-за которого они якобы и взялись писать первую книжку,
старший из братьев говорил: "Есть тысячи причин, по которым мы могли бы не
прийти в фантастику. Первая - если бы мы погибли во время блокады
Ленинграда. И есть тысячи причин, по которым мы могли бы прийти в фантастику,
помимо всех пари. Первая - если бы мы прочли "Мастера и Маргариту" еще до
войны".

 Возвращаясь к титулованному фантасту Александру Казанцеву: Аркадий
успеет, стиснув зубы ("истерическая тягомотина", "пошлятина отчаянная"),
отредактировать его повесть для детгизовского альманаха, а дальше тот начнет
безжалостно громить молодых фантастов, в первую голову Стругацких, а те, в свою
очередь, выведут его в образах подлеца и кретина Выбегалло (в повести
"Понедельник начинается в субботу") и стукача Гнойного Прыща (в "Хромой судьбе").

Редактор
 Сталин, согласно известной цитате польско-британского марксиста Исаака
Дойчера (в постсоветском обиходе мутировавшего в Уинстона Черчилля), принял
Россию с сохой, а оставил с атомным реактором. Стругацкие приняли поле
отечественной фантастики в выжженном и загаженном авторами "ближнего прицела"**
виде: "То было время, когда 95% издательских работников и литературоведов
искренне полагали, будто фантастика - это такая специальная научно-популярная
литература для подростков, - писали Стругацкие 30 лет спустя о 1950-х. - И,
что характерно, большая часть писателей-фантастов понимали фантастику так
же".

 Hа этом поле Стругацкие вырастили не самую позорную, местами же
просто лучшую часть отечественной литературы, к которой можно применить
важный для братьев принцип: "Ведет фантастика свое происхождение не от Ж.
Верна и Обручева с Циолковским, а от - чтобы далеко не ходить - "Hоса"
Гоголя, от фантасмагорий Достоевского, от фантастической сатиры
Салтыкова-Щедрина, через Уэллса, через Булгакова - к современности" (дневниковая запись
Аркадия 1986 года).

 Иван Ефремов в 1950-е показал, что фантастика может говорить не о
химизации народного хозяйства, а о непредставимо далеком будущем. Братья
Стругацкие тут же показали, что фантастика может быть литературой, восхищающей
читателей и возмущающей начальников. Показали как личным примером, так и
деятельным участием.

 Впечатляли уже три дебютные повести, опубликованные в 1950-е; авторов
заметили, и они откликнулись невероятным разгоном. За четыре года, с 1962-го
по 1965-й, было опубликовано семь повестей, пугающе разных, но тут же
признанных классическими: "Стажеры", "Полдень, XXII век", "Попытка к бегству",
"Далекая Радуга", "Трудно быть богом", "Понедельник начинается в субботу" и
"Хищные вещи века". Каждая из них соответствует требованию, сформулированному
старшим из братьев: "Чем больше художественное произведение вызывает
противоречивых мнений, чем больше допускает толкований, чем больше вызывает
столкновений читателя с самим собой, тем оно лучше".

 Одновременно Аркадий в качестве редактора и рецензента разных
издательств открыл и привел к читателю десятки писателей. Известен пример с
рукописью "Экипажа "Меконга"", которая ужасала редакторов размерами и темой,
потому лежала в издательстве нетронутой и никем не читанной, пока за нее
не ухватился Стругацкий, превративший текст в бестселлер, а его авторов
Войскунского и Лукодьянова, молодых ветеранов войны из Баку - в фантастов первого
ряда. Таких примеров десятки, а еще больше случаев, когда после внутренней
рецензии литконсультанта Стругацкого публиковалась безвестная рукопись или
отправлялась на перевод никому не знакомая книжка.

Письма Аркадия и Бориса Стругацких к писателю-фантасту Е. Л. Войскунскому
 В архивах авторов и издателей хранятся сотни таких рецензий,
завершавшихся выводами типа: "Впрочем, это только советы, которые Громова вольна
принять или отвергнуть. А печатать повесть необходимо, и быстро" или "Если
издательство серьезно думает об издании иностранной фантастики, то кларковская "В
лунной пыли" по праву стоит первой на очереди". И не рецензент виноват в
том, что большая часть его рекомендаций не была учтена.

 В любом случае, фантастическое книгоиздание в СССР из стоячего
болотца на полтора десятка лет превратилось в бурный поток. Каждый год
открывал новых авторов, фантасты публиковались в толстых журналах и
удостаивались собраний сочинений, маститые не-фантасты пробовали себя в обновленном
жанре, набирали силу отечественные и переводные серии, при деятельном участии
Аркадия Стругацкого была составлена и выпущена первая в мире "Библиотека
современной фантастики".

 Hачальство, надо сказать, смотрело на это без удовольствия.
Прикрикивания на фантастов и их издателей слышались с середины 1960-х, к концу
десятилетия они стали совсем пронзительными, а в 1974 году поток был остановлен
и заболочен: единственную профильную фантастическую редакцию страны (в
издательстве "Молодая гвардия") разогнали, остальным велели прикрутить крантики.
Бориса Стругацкого в том же году таскали в КГБ на допросы по делу его
друга Михаила Хейфеца, вскоре севшего на четыре года за написанное им
предисловие к самиздатовскому собранию сочинений Иосифа Бродского. После (но не
только вследствие) этого Стругацких практически перестали печатать: "Улитка на
склоне" полностью и легально вышла в 1988-м (через 23 года после
завершения), "Сказка о Тройке" и "Гадкие лебеди" - годом раньше (через 20 лет),
"Град обреченный" - годом позже (через 17 лет).

 В 1960-е братья были главным активом отечественной фантастики, в
1980-е стали главным ее локомотивом, проложив дорогу сотням учеников,
поклонников и просто писателей, вовремя прочитавших Стругацких. И оставались все
эти годы поставщиками счастья для сотен тысяч читателей.

 Если говорить объективно, то Стругацкие привели в фантастику живых
интересных персонажей, настоящую речь лабораторий, курилок и пикников, юмор в
диапазоне от детсадовского до профессорского, методы большой литературы,
реальные, общественные и человеческие проблемы. А также убедительно
продемонстрировали, что не все из них решаемы, но все равно из всех вариантов следует
выбирать самый добрый; что будущее нам не понравится, но оно и не для нас,
а для наших детей; что всякий выбор означает потерю, ружье всегда
стреляет, тайная полиция убивает, сломанный даже с наилучшими намерениями
человек начнет ломать других, а терапевты, как правило, нужнее костоправов. В
итоге писатели заставили самых упоротых снобов смириться с тем, что
фантастика не только законный, но и один из наиболее эффективных и
разнообразных методов литературы и вообще искусства.

 Если отвлечься от объективности, придется констатировать, что
Стругацкие обеспечили отечественному читателю смысловое пространство, в зарубежной
культуре тех и более поздних лет формировавшееся множеством творцов, институций
и форматов, от космической оперы до нуара, от боевой фантастики до
юмористической сказки, от психологического триллера до кайдзю, посильно компенсируя
нехватку и комиксов, и сериалов типа "Сумеречной зоны", и романов-катастроф.

 Все это - в четыре руки, где каждая пара всю жизнь направляла и
усиливала другую.

Автор: Шамиль Идиатуллин

 *Международный трибунал над военными преступниками в Японии,
проходивший в 19461948 годах.

 **Фантастика послевоенного времени, ставившая целью популяризацию
советской науки и техники.

Отсюда: https://dzen.ru/a/aLAvFzThzRdpTF3S
С наилучшими пожеланиями, Alla.

--- -Уютно у вас, а только странно. И солнца мало.
 * Origin: А мы народ трудящийся... (2:5020/828.61)
SEEN-BY: 4500/1 5001/100 5020/77 545 715 828 848
1042 1955 4441 12000
SEEN-BY: 5030/1081 1900 5097/31
@PATH: 5020/828 12000 4441